Альтернатива

5 апреля 1453 года под стенами Константинополя было оживлённо. Старая крепость помнила 23 осады, большую часть которых благополучно пережила. Но сегодня начиналась та последняя, которая изменит мир окончательно. Султан Мехмед за номером два решил положить конец истории империи, начало которой положил в 330 году Константин Великий.

Со стен на неприятеля смотрел Константин XI из рода Палеологов. Базилевс ещё не был уверен в том, что он — последний император Восточной Римской империи, которую потомки станут называть Византией. Впрочем, определённые сомнения у него были наверняка: ходило пророчество, что, как первым императором, занявшим престол в Константинополе, стал Константин, сын Елены, так и последним станет... Да-да, Константин XI был сыном Елены Драгаш, дочери сербского деспота (это византийский титул, а не ругательство!) Константина Драгаша и о пророчестве, само собой, слышал...

Надежду на успех внушали стены Константинополя — чудо позднеантичной фортификации, видевшие на своём веку и арабов, и славян, и франков... И как-то всех их отражавшие. Правда, те же франки город в своё время взяли, но это были отборные крестоносцы со всей Европы, а не вчерашние кочевники, что-то там оравшие под стенами на непонятном турецком языке. Проблема была в другом...

Константинополь в 1453 году был тенью себя самого. Если на пике численность его населения превышала полмиллиона человек (а некоторые историки называют цифру и вовсе в миллион), то сейчас в огромном городе жило не больше 50 тысяч: несколько осад, а главное, «чёрная смерть» 1347 года основательно проредили некогда величайший мегаполис Европы. На длинные, 22 500 метров, стены, через каждые 55 метров укреплённые 20-метровой башней, просто не хватало защитников, на месте части городских кварталов были разбиты поля и сады, путешественники описывали город как 13 деревень, расположившихся в старых стенах.

Кроме того, на берегу Босфора, в самой узкой его части, турки в прошлом, в 1452 году, в рекордные сроки (четыре месяца и 16 дней) возвели крепость Румели Хизар, закрывающую пролив. «Богазкесен» — «Перерезающая горло» назвали её осаждающие. В самом деле, на противоположном берегу Босфора стояла вторая крепость — Анадолу Хизар: пройти между ними на корабле без разрешения султана было невозможно, а значит, и помощи ждать неоткуда.

Но главное, императору не стоило ждать помощи изнутри крепости. Палеологи в тщетной попытке сохранить огрызок империи пошли на подписание унии с папой римским Евгением IV. Решения Ферраро-Флорентийского собора не были приняты жителями Константинополя: оставление Православным церквам обрядов и богослужения на греческом языке никого не ввело в заблуждение: по факту уния была капитуляцией перед католиками. «Лучше турецкий тюрбан, чем папская тиара», — говорили «последние римляне».

Сегодня для нас, сильно увлечённых политикой, но не шибко верующих, подобный подход может показаться странным. Но предки считали иначе: религия важна, поскольку правильное вероисповедание обеспечивает достойную вечную жизнь. А политика... Какая разница, какая фамилия человека, который сидит на троне во Влахернском дворце: Кантакузин, Палеолог, Ангел или Ласкарис? Эти люди точно знали: католики не оставят православным шанса сохранить свою веру, а турки... За прошедшие века они показали себя достаточно веротерпимыми к христианам завоёванных городов империи — плати джизью с хараджем и живи спокойно, молясь так, как душе угодно. Правда, скоро османы придумали ещё один налог — кровью. Он назывался девширме, теперь христианам приходилось отдавать завоевателям часть собственных детей в ены чери — «новое войско», сформированную из рабов-христиан пехоту. Но о них — после.

Поэтому на стенах города штурма ждали итальянские наёмники — генуэзцы — в числе 700 бойцов и турок-перебежчик Орхан, приведший Константину 600 человек. Венецианцы, явившиеся с 700 пехотинцами, в последний момент решили не рисковать и сбежали ночью вместе со своими семью галерами. Греков же было только 4 983 человека и 10 галер — остатки прежних флотов Восточного Рима, наводивших страх на всё Средиземноморье.

Мехмеда II недооценивали европейцы, недооценивали ромеи, недооценивали и сами турки. Это был, по мнению европейцев и обитателей Константинополя, молодой и неопытный человек, проживший первые годы жизни в гареме (Мурад не любил сына и держал подальше от органов власти), писавший на фарси (а также арабском, латинском и греческом языках) стихи про любовь розы к соловью, носивший шёлковое нижнее бельё и бархатные кафтаны. Правда, в образ сибарита и декадента как-то не вписывалось подавление янычарского бунта, когда Мехмед вышел к янычарам из шатра под руку с невольницей, которую для начала разговора собственноручно зарезал, да и участие в битве на Косовом поле не должно было порождать надежды на «отсидеться за стенами»...

Тем более что о стенах султан позаботился заранее. Точнее, к нему прибыл некто Урбан (или Орбан, так тоже читают это имя) — то ли венгр, то ли румын, то ли немец, но родом совершенно точно из Брашова, что в Трансильвании. Он создал проект «Базилики», мегапушки длиной восемь с хвостиком метров и калибром 760 мм (иногда встречаются сведения о 650-мм калибра), с которым прибыл... Нет, сначала к Константину XI, которому и предложил отлить это вундерваффе. Константин и рад был бы взять Урбана на работу, но денег на зарплату, которую запрашивал то ли венгр, то ли румын, у него тупо не было. Равно как не было и достаточного количества бронзы на отливку Звезды смерти «Базилики». Тогда Урбан и явился к Мехмеду с предложением сделать пушку, которая сможет разрушить «стены самого Вавилона».

Султан за предложение интуриста уцепился, отвалил акче в четыре раза больше, чем тот запрашивал, и бронзу. Много бронзы! Урбан работал в Адрианополе, где за три месяца отлил шедевр — бомбарду, способную бросать каменные ядра весом в 540–590 кг на пару километров. Тащили «Базилику» 60 быков, а 50 плотников и 200 рабочих мостили перед этим стадом с пушкой на прицепе деревянную мостовую. Был у пушки и недостаток: стреляла она один раз в час. Но Мехмед никуда не спешил.

Константин тоже понимал, что дело пахнет керосином, и попытался посвататься к сербской княжне Маре Бранкович, мачехе Мехмеда (который её сильно уважал) и вдове Мурада. Но Мара понимала про керосин ещё лучше Константина и отказала ему, сославшись на то, что собралась после смерти мужа уйти в монастырь: в сравнении с троном империи раскалённая сковорода казалась весьма уютным сидением.

Византийцы всегда были хитроумными дипломатами, способными в дождь ходить без зонтика, просачиваясь между каплями. Но под конец даже ромейское коварство начало давать сбой. В Константинополе сидел претендент на османский престол Орхан-бей. Отправил его туда сам Мехмед, от греха подальше, и даже платил нищему Константину Последнему за его содержание. Император потребовал увеличить содержание вдвое или... или он отпустит Орхана! Великий визирь, которому передали послание, орал на греков, не стесняясь в выражениях. А Мехмед спокойно сказал, что рассмотрит просьбу позже. Когда вернётся в Эдирне. Если на это будет время. Наверное, он собрался вкусно пообедать, а на еду не обижаются.

Точно так же он вёл себя в ответ на просьбы прекратить строительство Румели Хизар. Не возмущался, не кричал и даже никого не сажал на кол! Просто игнорировал. Император слал посольство за посольством — с тем же результатом. Когда мешающиеся под ногами послы достали султана окончательно, он всех их укоротил на голову: характер у султана был сложный, мог долго терпеть самое откровенное хамство, а мог за какую-нибудь мелочь отправить кол дегустировать. Урбан свою пушку отлил, договоры о мире с венграми и венецианцами подписаны, теперь можно и начать войну.

В августе пара венецианских кораблей попыталась прорваться в Константинополь. Получилось. В ноябре этот фокус собрался повторить ещё один корабль, но был потоплен. Османы выловили из воды 30 членов экипажа и капитана: рядовым отрубили головы, командира... да-да, посадили на кол.

Как отреагировали на это европейские государи? Ну, Фридрих III Габсбург направил Мехмеду гневное письмо. Остальные не сделали даже этого, и султан понял — время пришло, Европа не придёт на помощь гибнущей Византии: венгр Янош Хунъяди не оправился от недавнего поражения, Англия с Францией — от Столетней войны, а Москва была обижена на Константинополь за унию. Испания с Португалией были просто далеко, да и Алжир был им ближе и интереснее Царьграда. Венеция с Генуей уже наладили с османами взаимовыгодную торговлю и вмешиваться в конфликт особого желания не испытывали. Папа... он дал 200 лучников — всем чем мог помог! Но в ответ потребовал провести в соборе святой Софии службу по католическому обряду — на опресноках и с разбавленным вином, после чего жители Константинополя перестали ходить в Софийский собор, считая его не лучше синагоги.

Нельзя сказать, что все в османском руководстве были за захват города. Дело в том, что через Константинополь османы вели выгодную торговлю с Европой, поэтому визирь Халиль-паша отговаривал Мехмеда от его затеи, объясняя, что угрозы от императора никакой, а профит имеется. Но султан считал по-другому: «Османская империя никогда не будет в безопасности, пока Константинополь не перейдёт в руки турок. Византийцы слабы, но они умело плетут интриги и могут передать Город в руки европейцев. Прежние осады не удавались из-за внешних причин, но сегодня их нет, итальянцы — ненадёжны и всегда готовы на предательство...». Диван поддержал султана.

Началось со взятия городов на побережье Мраморного моря. Часть была взята штурмом и разрушена, часть сдалась и была пощажена. Султан в течение нескольких месяцев строил флот, итальянцы насчитали в нём шесть трирем, десять бирем, около 15 галер, 75 фуст и 20 парандарий, и это не считая шлюпок и парусных лодок. Командовал османским флотом обращённый в ислам болгарин Сулейман Балтоглу — правитель Галлиполи. В конце марта 1453 года флот вошёл в Мраморное море, вызвав ужас у христиан, которые до сих пор не видели у малоазиатских кочевников такой армады.

А христианский флот, который обещал папа, не пришёл, подвоз продовольствия в город прекратился, но сдаваться без боя Константин Последний не собирался. В Константинополе чинили старые стены, используя в качестве стройматериалов камень разрушенных церквей, старых зданий и даже надгробья с кладбищ. Всё оружие собрали и сложили в одном месте, чтобы в критический момент распределить между жителями города. Был даже создан специальный фонд, деньги в который собирали как с горожан, так и с духовенства — на наёмников.

Надо сказать, что война застигла в Царьграде множество венецианских и генуэзских аристократов, оказавшихся слишком гордыми для того, чтобы бежать. Кроме того, на свой страх и риск в город прибыл кондотьер Джованни Джустиниани Лонго со своим отрядом из 700 человек, 400 из которых были генуэзцами, а 300 завербованы на Хиосе и Родосе. Константин с радостью встретил кондотьера, пообещал ему в случае победы остров Лемнос и назначил командовать обороной сухопутных стен: итальянец уже успел прославиться при защите нескольких городов.

Помимо итальянцев на помощь обречённому городу пришло несколько каталонцев и некий испанский дворянин Франсиско де Толедо, утверждавший, что он родом из Комнинов и поэтому звавший императора своим кузеном. Даже шотландец Джон Грант прибыл, чтобы поучаствовать в таком славном мероприятии. Правда, ночью несколько кораблей сумело сбежать из перегороженного цепью Золотого Рога, увезя около 700 итальянцев и греков, но это бегство было последним, все остальные решили сражаться. В бухте осталось 26 кораблей, по большей части торговых парусников, которые были мобилизованы, но по сравнению с турецкой армадой всё это было ни о чём.

А турецкая армия была уже на подходе. Её основы составляли сипахи — османский аналог русской поместной конницы, люди, пожалованные куском земли с крестьянами и за свой счёт снаряжавшиеся на войну. Свои отряды выставили и вассальные султану сербские и валашские правители. С пехотой всё было интереснее: большую часть представляли из себя азабы, набиравшееся из ремесленников и крестьян, «пушечное мясо», идущее в атаку в первых рядах. Были в османской армии отряды пушкарей, сапёров, оружейников и даже водоносов, но основой армии были не они...

Янычары — набранная по системе девширме элитная пехота из христианских рабов. Почему османы выбрали такой странный способ комплектования? На самом деле всё логично! Мусульманина обратить в рабство по шариату невозможно, поэтому сначала христианских мальчиков обращали в рабов, а потом учили на солдат. А раб, коим и оставался янычар юридически, может быть в любой момент наказан без суда и следствия, просто из каприза хозяина. Таким образом, султан получал корпус бойцов, в котором было легко поддерживать железную дисциплину — это вам не феодальная вольница, в которой у каждого рыцаря прав не меньше, чем у короля! Кроме того, янычар было проще вооружать единообразно: они всё снаряжение, оружие и боеприпасы получали централизованно из государственных арсеналов.

В марте 1543 года османский флот начал переправлять армию Мехмеда II через пролив. В пятницу 23 марта в поход выступил и сам султан. 1 апреля в городе последний раз отпраздновали Пасху, а уже 2 апреля под стенами Константинополя показались первые вражеские отряды. Константин приказал закрыть ворота и разрушить мосты через рвы, а также натянуть через Золотой Рог заградительную цепь. 5 апреля под стенами стояла вся армия во главе с самим Мехмедом II. Сколько всего бойцов было у султана? Современники писали о 400 тысячах, сегодня историки сходятся на том, что не более 80 (12 тысяч из которых — янычары), но в сравнении с малочисленным гарнизоном это всё равно была огромная сила. Интересно, что христиан в армии султана было больше, чем у последнего императора...

Со стен защитники города глядели на османский лагерь, в центре которого располагался огромный крытый цветным шёлком шатёр Мехмеда. Константин произвёл подсчёт всех мужчин, способных держать оружие в городе, включая молодых монахов и иностранцев. Результат подсчётов был настолько печален, что император запретил его оглашать: меньше пяти тысяч греков и пара тысяч иностранцев. У защитников города имелось несколько пушек, но площадки на старых башнях не были рассчитаны на артиллерию и разрушались от отдачи, поэтому пушки в ходе осады свой потенциал не продемонстрировали. Ну то есть у греков не продемонстрировали...

Император занял самый опасный участок стен. Рядом с ним заняли места венецианцы и отряд Джованни Джустиниани Лонго. Меньше всего войск заняли стену вдоль Мраморного моря: там бурное течение не позволяло кораблям подойти к берегу. Здесь стены охраняли монахи и турки Орхана. Несмотря на малочисленность, вооружён гарнизон был хорошо: у итальянцев были прекрасные доспехи, да и греки не были «сермяжной ратью» — сплошь профессионалы.

Султан занял позицию у ворот святого Романа, которые обороняли Константин XI и Джустиниани. Перед своей ставкой Мехмед II поставил батарею из самых мощных орудий. Часть войска под командованием Заганоса-паши отправили осаждать Перу — генуэзскую колонию на противоположном от города берегу Золотого Рога. Войска из Румелии, в которых было много христиан, возглавил Караджа-паша, ставший по левую руку от султана. Ему передали несколько бомбард и приказ разрушить из них стену напротив Влахернского дворца. По правую руку от Мехмеда стояли войска из Анатолии во главе с Исхаком-пашой, которому султан не доверял и держал под контролем, приставив Махмуда-пашу — византийского ренегата из аристократической фамилии Ангелов, перебежавшего к османам. Перед своими позициями осаждающие выкопали ров и насыпали вал, укрепив его частоколом.

Первые пушки прибыли, скорее всего, 6 апреля, но это были лёгкие орудия, толку с которых было немного. Поэтому первая турецкая атака была отбита с большими потерями для атакующих, и султан решил дожидаться прибытия больших пушек. А пока саперы рыли тоннели в сторону стен, заваливали ров фашинами и отбивали вылазки бойцов Джустиниани. Правда, вскоре итальянцы успокоились: кондотьер понял, что турки могут себе позволить терять на каждого его солдата трёх-четырёх своих, а ему подкрепления брать неоткуда...

А пока султан решил потренироваться на кошках. Точнее, на крепости Ферапии, что на берегу Босфора и окрестных замках. Османы обстреливали её пару дней, после чего стены не выдержали подобного издевательства и пали. 40 пленных защитников Мехмед приказал посадить на колья на виду у защитников Константинополя. Также поступили с гарнизоном второго замка — Студиос, который держался один день. Защитников башни св. Георгия на Принцевых островах сожгли вместе с башней, а за компанию продали в рабство всех жителей острова.

Первую морскую атаку на город османы провели 9 апреля. Успеха атака не имела, и адмирал Балтоглу приказал ждать прибытия эскадры с Чёрного моря. 11 апреля прибыла вся артиллерия, которую султан сгруппировал в 14–15 батарей. Одну из самых больших пушек поставили напротив Влахернского дворца, где был только один ряд стен и не было рва. А «Базилику» установили против палатки самого Мехмеда, чтобы его султанскому величеству не нужно было далеко ноги топтать после начала шоу. Всего у турок было около 64 пушек и несколько требуше — старых метательных машин с противовесом.

12 апреля прибыла эскадра Чёрного моря и Балтоглу предпринял вторую атаку на корабли в Золотом Роге. Также безуспешно: венецианцы явно были лучшими морякам, чем степняки. Расстроенный Мехмед приказал в тот же день начать бомбардировку города. Эффект был поразительный! Тяжёлые ядра с одного попадания обрушивали башню, а то и сносили кусок стены — самая сильная из крепостей прежней эпохи оказалась бессильна перед мощью артиллерии. Обстрел продолжался 13 и 14 апреля, грохот стоял такой, что защитники посчитали: настаёт конец света. Константин как мог укреплял дух гарнизона, регулярно появлялся на стенах, проводил крестные ходы и приказал непрерывно звонить в колокола.

Турки, несмотря на любовь Мехмеда к канонаде, не могли продолжать обстрел долго: тогдашние пушки надёжностью не отличались, рванула даже «Базилика», убив осколком ствола своего создателя Урбана. А тут ещё прибыли послы от венгров, объяснившие, что подписанное ранее перемирие можно считать недействительным. Удар «Чёрной армии» Яноша Хунъяди в тыл мог стоить султану головы, поэтому Мехмед приказал усилить обстрел и готовиться к штурму.

По городу в день выпускалось около 120 тяжёлых ядер, стены разрушались, но ночью защитники восстанавливали их, забивая бреши землёй, брёвнами и фашинами, а вместо зубцов устанавливая бочки, забитые песком. К удивлению гарнизона, такая фортификация стала держать удар лучше, чем каменные стены: ядра вязли в земле, теряя силу. Над городом забрезжила надежда пережить и 24-ю осаду. Тем более что штурма боялись сами османы: непрерывные стычки за ров показали превосходство упакованных в качественные миланские латы защитников в рукопашной. Да и свои пушки греки додумались использовать в качестве дробовиков, заряжая мелкими камнями в качестве импровизированной картечи, что выкашивала противника дюжинами.

В ночь на 18 апреля Мехмед приказал идти на штурм. Янычары и азабы пошли в бой при свете факелов, но ночная атака получилась плохо скоординированной и сумбурной. В общем, через четыре часа рукопашной схватки Джустиниани первый штурм отбил. Атака с моря также успешной не была: высокобортные корабли выдерживали удары таранов османских галер. А 20 апреля состоялся замечательный во всех отношениях морской бой!

Папа послал на помощь городу три генуэзских корабля с пшеницей и наёмниками, по дороге этот отряд под командованием капитана Флантанеласа встретил византийский корабль, также идущий в Константинополь, и присоединил его. Эти четыре корабля на подходе к цели вступили в бой со всем османским флотом. И победили! Этот бой, происходивший на глазах у защитников столицы Византии, поднял боевой дух осаждённых и заставил султана поменять командующего своих ВМС: Балтоглу били по пяткам и собирались посадить на кол, только заступничество янычар спасло адмирала, на место которого назначили Хамзу-бея.

Бой имел далеко идущие последствия: на следующий день от обстрела обвалился участок стены Феодосия, и, пойди османы на штурм тотчас же, город, скорее всего, пал бы. Но расстроенного поражением на море султана на позициях не было, и защитники смогли за ночь залатать стену. Тем не менее Мехмед не пил горькую в одиночестве, а придумывал способ победить христианский флот. И придумал! Он организовал волок, по которому перетащил корабли в бухту, минуя заградительную цепь. Строительство замаскировали постоянным артиллерийским огнём по цепи, а 22 апреля 70 кораблей установили на катки и перевезли в бухту вместе с гребцами, сидевшими на вёслах, и расхаживающими по палубам офицерами.

Это был сильный ход: теперь гарнизон был вынужден растягивать и без того небольшие силы на внутреннюю стену. Венецианец Джакомо Кока предложил ночью атаковать османские корабли и сжечь их. Два парусника и две галеры, защищённые от ядер тюками шерсти, вышли в море в полночь 28 апреля. За ними следовали шесть фуст с горючими материалами. Корабли в тишине приближались к османскому флоту, но внезапно по ним открыла огонь артиллерия: турок кто-то предупредил о нападении. В общем, потеряв половину кораблей, христиане вернулись в бухту. Утром со стен византийцы увидели десятки кольев, с рассаженными на них моряками — теми, кому не повезло утонуть. И вывесили на стенах двести шестьдесят пленных османов...

Поражение стало поводом для ожесточённой вражды между генуэзцами и венецианцами, которые друг друга и так не сильно любили. Начались стычки, гасить которые пришлось лично императору. Погасить открытую вражду удалось, но осадочек остался. А Мехмед приказал отлить пушку, способную стрелять навесом, изобретя, таким образом, мортиру — предшественницу миномёта. Её огонь прижал христианские корабли к берегам бухты и не давал возможности рыбакам выходить в море на лов рыбы, в городе начался голод.

Вся надежда Константина была только на помощь союзников. 3 мая он отправил небольшой корабль на поиски венецианского флота, которого ждал весь Константинополь. Императору предложили бежать на Пелопоннес и там собирать войско, но он отказался. Османы обстреливали город непрерывно. Им удалось даже скрепить железными обручами «Базилику» и попытаться из неё выстрелить. Пушка снова взорвалась, калеча орудийную прислугу, но народу у султана хватало.

4 мая не выдержала непрерывной стрельбы ещё одна пушка. Это привело султана в ярость, и он отправил войска на штурм. Неподготовленная атака была отражена, но потери у христиан пополнять было неоткуда, а моральный дух защитников становился всё ниже и ниже — сказывалась усталость от осады. Император приказал пустить на монеты церковную утварь, чтобы заплатить солдатам, которые не могли кормить свои семьи.

7 мая начался новый штурм, напоминавший сцены из «Илиады»: стены города зияли брешами, в которые устремлялись османские войска. Христиане отбили и этот штурм. Правда, после него заделать бреши не удалось: османы вели по ним постоянный огонь, поэтому пришлось позади стен строить импровизированные баррикады.

12 мая Мехмед вновь предпринял ночной штурм напротив Влахернского дворца. Османы взошли на стену, а потом и ворвались в город. Константин лично поскакал возглавлять контратаку, в узких улочках нападавшие потеряли преимущества численного превосходства, и знающие город как свои пять пальцев защитники выбросили османов за пределы стен. Это была победа, но с каждой такой победой число защитников города становилось всё меньше и меньше.

Неудача заставила султана вернуться к обстрелам. Всю мощь своей артиллерии он сосредоточил на воротах святого Романа, а венецианцы сняли экипажи со своих галер и перевели их на стены в попытках продержаться ещё немного. Одновременно сапёры вели под стены города подкопы. Византийцы обнаружили один тоннель, ворвались в него и подожгли деревянные подпорки, обрушив на османских сапёров своды. Но изобретательный султан не унимался: турки выстроили осадную башню, которую подогнали ко рву и стали засыпать его под прикрытием огня с верхних ярусов. Греки спустили на неё со стен бочки с порохом и взорвали сооружение.

21 мая османский флот снова попытался прорваться в Золотой Рог. И снова не справился с цепью. В тот же день был обнаружен и уничтожен ещё один подкоп под стены. А на следующий день — ещё один. Османов душили в тоннелях дымом и заливали водой, но они вновь и вновь вели тоннели под стены. В одном из них греки захватили пленных, которые под пытками выдали все тоннели. Их уничтожили одним махом, больше османы копать не пытались.

23 мая вернулся, никого не встретив, корабль, посланный на поиски венецианского флота. Моряки не были обязаны, но решили вернуться в город. Константин, услышав их доклад, поблагодарил всех и заплакал. Больше надежд на помощь не было. В ночь на 24 мая произошло лунное затмение. Чтобы сгладить деморализующее действие этого явления, Константин приказал совершить по городу крестный ход с иконой. Икона упала, и её с очень большими усилиями удалось поднять: она, казалось, была сделана из свинца. Потом разразилась гроза с градом и такой ливень, что ход пришлось прекратить.

Мехмед отправил в город парламентёров, предлагая сдаться. На это предложение Константин ответил отказом — храбрости последнему императору было не занимать. 26 мая на город опустился густой туман, которого в это время в тех краях не бывает. Когда он рассеялся, над куполом Святой Софии было видно сияние. Его видели как греки, так и османы, Мехмеду улемы объяснили, что это свет истинной веры спускается на вражеский город. Греки явление не объясняли никак, а просто в очередной раз предложили императору бежать. И он в который раз отказался, упав при этом в обморок от голода.

А в лагере османов бушевали споры: что делать — снять осаду или идти на штурм? Халиль-паша был за снятие осады, но султан приказал готовиться к штурму. Христиане в лагере Мехмеда выпустили в город стрелы с письмами, предупреждавшими об атаке. Этот штурм в любом случае стал бы последним: если город взять не удалось бы, османы снимали осаду.

27 мая началась последняя канонада: турецкие пушки готовили путь для наступающих колонн и не давали заделывать бреши. Мехмед объезжал лагерь обещая солдатам большую добычу и щедрые награды. Не смолкал стук молотков: сколачивались осадные лестницы и защитные экраны на колёсах. Джустиниани обходил стены, подбадривая защитников, когда осколок ядра попал ему в грудь и пробил кирасу. Кондотьера унесли на носилках, но вскоре он вновь был на стенах.

28 мая Константин лично подбадривал жителей города перед штурмом. Константинополь гремел колоколами всех церквей и стуком монастырских бил: жители готовились к бою. Во всех церквах велись службы, а по улицам шли крестные ходы, священники кропили верующих святой водой, епископы благословляли посохами. В святой Софии на молитву вместе собрались католики и православные, храм за долгие месяцы впервые был полон людьми. Присутствовал и император. Он причастился святых тайн и простился с народом, вскоре в церквах города остались только женщины и дети — все мужчины убыли на боевые посты.

Константин последний раз на арабском скакуне поехал объезжать остатки стен. Он держал город уже 53 дня и сегодня вновь слышал шум во вражеском лагере, скрип осадных башен, крики дервишей. К этому времени в стенах было пробито девять брешей, более чем по 30 метров каждая, но все они были перекрыты баррикадами и готовы к отражению штурма. На укреплениях ждали сражения три тысячи последних защитников города.

Мехмед совершил намаз и, вооружившись, вышел к войскам. По плану османы должны были наступать волнами: в первой самые слабые войска — азабы, которых было не жалко (тем более, что многие азабы были христианами), за ними шли анатолийские турки, в последней волне — янычары. В 01:23 29 мая османские войска пошли на штурм.

Потери лишённых доспехов азабов были страшными, но всех бегущих возвращала в бой «военная полиция»: Мехмед выставил в тылу линию янычар с дубинками, гнавших дезертиров обратно. Следом за ними в бой пошли турки из Анатолии. Это были потомственные мусульмане, хорошо вооружённые и обученные, но их многочисленность не давала анатолийцам развернуться в брешах, и эта волна атаки также побежала. Но судьбу города вновь решила собранная из обломков и скреплённая железными обручами «Базилика». Её ядро попало прямо в баррикаду, разнеся её центр. В пролом бросились анатолийцы с криками «Город пал!», но это была преждевременная радость: защитники во главе с Константином окружили их за стеной и всех перебили.

К 04:00 османы потерпели поражение на всех направлениях, над Влахернским дворцом по-прежнему реяло знамя со львом святого Марка, здесь держали оборону венецианцы. У Мехмеда остался последний резерв — янычары и дворцовая стража — и он лично повёл их в бой. Султан дошёл с последней волной атаки до рва и оттуда подбадривал бойцов. На глазах у «халифа правоверных» янычары не знали страха и шли на уставших после четырёхчасового боя защитников города. Но и их храбрость не могла сломить мужество итальянцев и греков — через час дрогнули и янычары.

Исход боя висел на волоске: ещё немного и Константинополь выстоял бы. Но в одной из башен защитники не успели закрыть калитку для вылазок — керкопорту. В неё проникло около 50 турок, которые были окружены на улицах города и погибли бы, но тут очередное ранение получил Джустиниани, который приказал отнести себя на корабль, дабы в спокойной обстановке перевязать раны. Видя, как командующего уносят на носилках, итальянцы дрогнули и бросились к кораблям. Константин с греками остался один, что не мог не заметить Мехмед, стоявший у бреши. Он бросил в бой последний отряд из 30 янычар во главе с великаном Хасаном. Вскоре и сам Хасан, и 17 его товарищей были убиты, но оставшиеся держали брешь, через которую в город входили османы.

Где-то в этой последней схватке погиб и Константин XI Палеолог. Он видел, как гибнет империя, и не хотел её пережить. Сбросив с себя пурпурный плащ, император бросился в самую гущу боя, больше живым его никто не видел. После сражения его опознали только по пурпурным сапогам с золотыми двуглавыми орлами. Порядок удалось восстановить только через четыре часа, и султан на белом коне въехал в ворота Харисия. С этого момента он из Мехмеда II превратился в Мехмеда Фатиха — Завоевателя.

Захват турками Константинополя — знаковое событие, значение которого для всего мира сложно переоценить. Именно после него старец Филофей выдал чеканное: «Два Рима падоша по грехам своим, Москва — третий, четвёртому же — не быти!». А это была уже заявка на империю. Российскую империю. Правда, османские султаны тоже принимали титул Кайсар-ар-Руми — римского императора. Но реально этот титул признавался только за христианскими монархами, так что наследницей Византии Османскую империю считать никак нельзя. Это отдельное государство — Азия, пришедшая в Европу.

Фёдор Ступин,
специально для alternatio.org